Евгения Ткалич

Дорогие читатели!

img735                   img736

Предлагаем  вам познакомиться с творчеством алтайского поэта – Евгенией Ткалич, членом союза писателей РФ.

5.04.2017г. в 16:00 состоится онлайн-встреча  с  Евгенией Александровной, благодаря программе «Далёкое становится близким» (так же как мы встречались в декабре 2016г. с алтайским писателем Анной Самойловой)

Ждем вас  5 апреля в читальном зале библиотеки.

                                                                              Директор          Крыжановская В.И.

Эти книги есть у нас в библиотеке.


 

ТКАЛИЧ  ЕВГЕНИЯ  АЛЕКСАНДРОВНА

 

Родилась в 1952 в г.Людиново Калужской области. В 1969г. окончила десятилетку в в г. Барнауле и поступила в Алтайский политехнический институт (АПИ).

После окончания института работала по специальности инженер-теплотех-

ник на предприятиях г. Барнаула. В данный момент на пенсии.

Автор пяти поэтических сборников (2008г, 2010г, 2012г, 2014г. 2016г. ), трёх сборников юмористических стихотворений и сборника фан. рассказов  (2014г.) Печаталась в коллективном сборнике литературного объединения «Спектр» (2007г.), в литературных журналах «Алтай», «Барнаул», «Бийский вестник», «Барнаул литературный»  и в другой местной печати. Победитель (2 место) в конкурсе авторского чтения «Музыка слова» в 2013году. Лауреат малой Пушкинской премии (2016г.). Участник Шукшинских чтений в 2015году. Член СПР с марта 2016года.

Руководитель студенческой лит. студии АлтГТУ с 2015 года.


 

 

                      ЕВГЕНИЯ  ТКАЛИЧ

                        БАРНАУЛ  2012

 

 

 

                                  

ББК 84(2=Рус)6-5

Т-48

 

 

Ткалич, Е. А. ONLINE C ТИШИНОЙ: стихи / Е. А. Ткалич. —

Барнаул, 2012. – 75с.

 

 

 

Редактор: Клюшников С.Е.

Художник: Юлия Кузнецова

Верстка: Ксения Янчевская

 

 

 

 

Тираж 300экз.

                                               КОГДА-НИБУДЬ

 

 

 

В стихах Евгении Ткалич нет лирической героини. От первой

строки до последней за всё отвечает она сама. В одиночку. И при этом

свято верит:

 

Солгать невозможно стихами.

 

Увы, стихами лгали и лгут. Но это – если в угоду. Или от пустоты

душевной. Или ещё чёрт знает какой прихоти для.

Но Евгения Ткалич пишет всерьёз. С тоской по нежности – до срыва голоса.

В поисках тишины, которая стала заповедной.

Извечный путь поэта – от реальности к ирреальности. И обратно.

Почти замкнутый круг, который рано или поздно обязательно разомкнётся.

И всё станет понятным.

Если не сегодня, то завтра. Или – после…

Когда-нибудь. Когда нибудь.

 

 

Сергей  Клюшников

 

 

                    ***

 

Стихи – как диагноз, стихи – как ответ

на все непростые вопросы.

И как ни старайся – твой главный секрет

застрял между строчек занозой.

И если однажды захочешь солгать,

обман прикрывая словами,

стихами ни слова не сможешь сказать.

Солгать невозможно стихами.

 

  ***

 

…И вот опять качнулся маятник.

Да не ко мне, а от меня:

со дна надежд моих отчаянных –

в туманность завтрашнего дня.

 

И там, в том необжитом будущем –

Никто! Нигде! Ни с кем! Никак! –

отмерит скупо время-судбище

положенные мне «тик-так».

 

А всё, что было завоёвано,

задумано – да не сбылось,

«на счастье» сломанной подковою

хранит упрямо ста

 

ТИШИНА

 

У тишины есть звук… За порванной струной

вот так же тянется последним вскриком нота

и недосказанностью манит за собой,

как манит эхо – к гулкой тайне грота.

 

У тишины есть крик… Нелёгкое «прости»,

бессильное «прощай» и яростное «хватит» –

то главное, что успевают донести

до вечной тишины земные братья.

 

Но тишина – молчит… И звуки, и слова

хранит безмолвие надёжней, чем могила.

И лишь гремит Иерихонская  труба,

одна гремит над оглушённым миром.

 

 

 ***

 

Душевный штиль… Ни туч, ни ветерка.

Обычно так бывает перед бурей.

Живу ли я? Ни друга, ни врага

в дремотной, повседневной дури.

 

Как много этих непрожитых дней –

потерянных, растраченных, ненужных!

Душевный штиль… Мой океан страстей

уже давно  не больше талой лужи.

 

Но привыкаешь к этой тишине,

к такой непрочной скорлупе покоя.

И счастья нет… И горя тоже нет…

И ждёшь… Чего же? Урагана? Боя?

***

 

Убежать бы, уйти в тайгу,

в заповедную даль и глушь,

там, где лешие стерегут

тайный скит для бродячих душ.

 

Забывая обратный путь,

обрывая памяти власть,

убежать, чтобы где-нибудь

к роднику тишины припасть.

 

Окунув  в омут неба лик,

пить ночами звёздную синь.

Отрыдать, отвыть, отмолить

мир душе у лесных святынь.

 

…Мне б успеть на своём веку

отыскать к этим соснам путь.

Убежать бы, уйти в тайгу…

завтра… летом… когда-нибудь.

 

 

 ***

                                           …Ангел босыми ногами

                                                  по душе моей протопал.

                                                             Татьяна Кузнецова 

Там, где горы-косогоры,

где бегут за солнцем тропы,

ангел юный и весёлый

по земле весенней топал.

 

Крылья белы, ноги босы

и не тянет ноша плечи,

  • далеко-далёко грозы
  • и ещё не скоро вечер.
  • По ромашковым пределам
  • шёл и пел земные песни –
  • ноги босы, крылья белы –
  • ясноглазый Божий крестник.
  • Этим утром, утром ранним
  • Бога я просила, чтобы
  • ангел босыми ногами
  • по моей душе протопал.
  • Чтобы юной и хмельною
  • с ним пойти по травам росным,
  • чтобы – крылья за спиною,
  • чтобы ноги были босы.

 

 

          ТАЙНА

 

 

Мы будем молчать об ЭТОМ –

у слов слишком острые грани.

По свежему шраму запрета

не  надо царапать словами.

 

Не надо тревожить тайну:

у тайны прескверный характер.

Её пистолет фатально

стреляет уже в первом акте.

 

Мы будем молчать. Мы знаем,

как больно лицу без грима.

— Молчи! Молчи, дорогая.

— Молчу! Молчу, мой любимый.

 

 

  ***

 

…Ах, если б назад всё на время вернуть…

 

Какое глупое занятие –

жалеть о том, что не случилось:

что потеряли и растратили,

что не срослось и что не сбылось.

 

«Ах, если бы минутой ранее!»…

«Ах, если бы не с тем, а с этим!»…

Во всех очередях мы – крайние,

что ни случись – за всё в ответе.

 

Кто виноват, что мы – не лучшие?

Живём не там, не так, не с теми?

Что проглядели, что прослушали

и, как всегда, опять не в теме?

 

Что наше главное занятие –

бродить потерянно по прошлому,

что мы – бескрылые мечтатели,

тоскующие по невозможному.

 

 

ТАКое  время

 

Сказали: будет ТАК! И только ТАК!

И стало ТАК. Не влево и не вправо.

Теперь любой неТАК для ТАКа – враг,

а ТАКу – каждому! –  респект и слава.

 

Коль ты ТАКой, из наших, так сказать,

отныне ты для всех – пример и лидер.

ТАКой ТАКому будет потакать,

ТАКовские ТАКовксих не обидят.

 

А неТАКой всё делает не ТАК

и говорит не то и не по теме.

Сказали: надо ТАК! – И будет ТАК!

ТАКая жизнь. ТАКая власть. ТАКое время.

 

***

 

А ничего и нету, право!

Полунамёки.  Полувзгляды.

Не смертоносная отрава –

всего лишь только привкус яда.

 

Не силуэты – только тени,

не голос – шорохи в прихожей.

Всего-то – только лишь сомненье,

всего-то – холодок по коже.

 

Но рот уже распят для крика,

и леденеет кровь от страха.

И только миг до боли дикой,

до неизбежности, до краха.

 

 

 

***

 

Чего же мы хотели,

мой юный ангел злой?

То к Богу, то в постели

бросались с головой.

 

Чего же мы искали

там, в облаках надежд?

Когда же мы устали

от белизны одежд?

 

И много ли осталось

от крыльев молодых?

…Подходит тихо старость –

и резко бьёт под дых.

 

 

 ***

 

Укрывшись в мир иллюзий от обид,

от неприглядной правды бытия,

так безмятежно, так спокойно спит

моё испуганное, маленькое Я.

Отгородившись от реальности мечтой,

по-детски пряча страхи в кулачке,

так просто быть красивой, молодой

и самой лучшею… в своём мирке.

Так просто быть судьёй… самой себе,

оправдывая множество грехов,

так много на моём счету побед

в сражениях, где … не было врагов.

В моём мирке на пятом этаже

под номером сто тридцать на двери

прописан фантастический сюжет

придуманного счастья и любви.

…А мир за окнами суров и строг.

Там над запутанным пасьянсом бытия

опять задумался премудрый  Бог,

тасуя наши маленькие Я.

 

 

***

 

Окошко дразнит лунной долькой –

и я ведусь на лунный сыр:

смотрю внимательно и долго

на звёздно-точечный пунктир.

 

Смотрю, как будто знаю точно,

что вот сейчас… сейчас… вот-вот…

на тёмном небе полуночном

возникнет…явится… мелькнёт…

 

Я знаю: там созрело чудо.

И только для меня online,

заняв у вечности минуту,

откроет небо тайну тайн.

 

А эта тайна не для многих,

но я хочу её узнать!

Смотрю в окно. Так бандерлоги

глядят удаву прямо в пасть.

 

Заворожила – и морочит,

и манит звездная пыльца.

Там что-то есть, я знаю точно!

Вон там, чуть-чуть левей Стрельца

 

***

 

Опять бессонница – постскриптум дня,

коротких снов разрозненный пасьянс.

И чтобы он сложился, для меня

дан только этот полуночный шанс.

По краю  (ох, не оступиться бы!),

где омут сна и лезвие зари,

где правду, ложь, идеи, принципы

диктуют каждый день календари –

бессонница, меня переведи.

За полночь. За неверие. За грань.

Очисти, освети и освяти

для воскрешенья в завтрашнюю рань.

Открой то главное, о чём молчат,

и для меня, избранницы, сверши

трагический, таинственный обряд –

обряд познания своей души.

 

 ***

 

Истомилась Душа, изболелась.

Возроптало господне чадо:

— Ну, зачем мне, божественной, тело?

Нету с ним никакого сладу!

Я ему – о небесном покое,

а оно от желания стонет.

Дай мне, Господи, тело другое:

послабее, постарше, что ли…

…И молилось неистово Тело,

к небесам высоким взывая:

— О, Господь! Что с душою мне делать?

Не нужна мне душа такая!

Я ж ногами в  грязи по колено,

а она – в белоснежных одеждах.

И бессмертна она, и нетленна.

Я же – плоть живая и грешно.

Век мой короток и многотруден,

счастья – мало, много печали.

Что исполню сейчас – то и будет.

Где они, загробные дали?

Мне бы тихого счастья под крышу,

а душа рвётся в небо, наружу…

Разве этого ждал ты, Всевышний,

Телу зверя даруя Душу?

 

 ***

 

Целовали при встрече в щёчку.

Провожая, сжимали в объятьях.

Говорили: «Нельзя – в одиночку.

Мы тебе – как родные братья.

Мы – с тобой… мы – твои… мы – рядом.

Навсегда… и везде…и до гроба»…

И глядели прицельным взглядом,

и урчали звериной утробой.

Убивали библейски просто,

как когда-то Ирод и Каин.

Топором ли? Ножом ли острым?

Поцелуем ли в праздник пасхальный?

Растоптав, ограбив, унизив,

уходили, гремя сапогами.

…И молчали небесные выси,

и не тлела земля под ногами.

 

 

 ***

 

Что будет с нами, знаешь ли, подруга?

Что будет с нами,

когда сойдём с наезженного круга,

когда устанем?

Когда сотрётся позолота грима

и встанут судьи,

когда премьерные афиши снимут,

что с нами будет?

В какую даль, в какое захолустье,

как в омут, канем?

Кто пса цепного нам вдогонку пустит?

Кто бросит камень?

 

 

  АПОКАЛИПСИС          

 

Звериное предчувствие беды.

Солоноватый привкус крови всюду.

И ты боишься темноты. И ты,

как древний пращур, веришь только в чудо.

 

Тревожное предчувствие конца –

пещерный  рудимент времён потопа.

Беги! Спасайся, глупая овца,

от волчьей пасти – в львиную утробу.

 

Спеши свой страх, свой ужас откричать,

отвыть в бесстрастный звёздный омут.

Как страшно жить! Как страшно умирать!

Как страшен шаг в туман предсмертной комы!

 

Прими, как раб, карающую плеть,

смирись с неотвратимостью итога,

И лишь одно, одно проси у Бога:

за миг до катастрофы умереть.

 

***

 

Я знаю – он всё-таки есть –

придуманный мой городок.

Далёко-далёко, Бог весть,

в конце самых длинных дорог.

 

В тумане предутренних снов,

на дне самой горькой беды…

О, сколько таких городов

стоят у последней черты!

 

Там друг мой, любимый и брат

утешат меня и поймут,

и все прегрешенья простят,

и тонкие свечи зажгут.

 

Там мама неслышно войдёт,

на лоб мне положит ладонь.

Печали расплавится лёд,

погаснет обиды огонь.

 

Там будет весна бушевать,

пасхальный звучать перезвон…

Как горько под утро понять,
что всё это – сон… Только сон.

 

  ***

 

Когда-нибудь, свихнувшись  от метафор,

от неприступной зауми вершин,

я – рядовой стиха, сдав Музе рапорт,

уйду в отставку, чтобы жить в глуши.

 

Среди берёз, банально белоствольных,

где от поэта до поэта – сотни вёрст,

где «кровь-любовь» рифмуются крамольно,

и безразмерен строк  привольный рост,

 

где эхо благосклонно к повтореньям,

греша звуковкой гласных. А кругом

растут, растут, растут стихотворенья

на всех пригорках, под любым кустом.

 

 

 НА  СЦЕНЕ           

 

Не убежать. Не спрятаться. Не скрыться…

Я вышла к вам. Душа обнажена.

О, как вас много! Лица… Лица… Лица…

А нас лишь двое: я и тишина.

Иду на «вы»…Секунда… Я готова!

(Чей это голос? Неужели – мой?)

Взлетело с нервной хрипотцою слово,

царапая гортани страх немой.

Зачем я исповедуюсь пред вами?

Чуть-чуть прикрыта рифмой нагота

моей души, исписанной стихами

с пометкой «Никому!» и «Никогда!».

Зачем я говорю о том, что свято,

вам – незнакомым, чуждым и чужим?

Вам это надо?

— Надо! Надо! Надо!

Аплодисменты… Вроде от души.

 

 ВЗГЛЯД  ИЗ  ЗАЛА

 

Четыре женщины, четыре поэтессы.

Четыре жрицы стихотворной Музы.

Четыре темы для скандальной прессы.

Четыре королевы местной тусы.

 

Клубок из змей, смертельно ядовитых.

Квартет сирен – сладкоголосых рыбок.

Богини-кошки древнего Египта.

Божественное скерцо первых скрипок.

 

Да нет, не то! Не то! Четыре дуры,

четыре истерички – всё на нервах!

(У этой, рыжей – ничего фигура,

а три другие – страшные и стервы).

 

 ***

 

Заплету слова в строфу-косичку,

подберу умело рифму-бантик,

из души последнюю наличку

выгребу на лист бумажный. Нате!

 

Только, сколь стихами ни юродствуй,

ни блажи, являя миру раны,

золотым – увы! – не обернётся

мой последний грош в рванье карманном.

 

Для того ли юная богачка

по словечку раздарила душу,

чтобы на  последнюю заначку

«жечь глаголом» собственного мужа?!

 

 

 МОЁ МЕСТО — ПЯТОЕ

 

Я – не лучшая, я – не первая:

место  пятое – место верное.

Не последнее, не обидное,

место пятое – место сытное.

Не наградное, но надёжное.

А повыше – мне не положено.

Чем положено – тем одарена.

Да и то сказать: не окраина.

Я – смиренная. Я – смышлёная.

Место пятое – место скромное,

место тихое и не нервное…

Только я всё равно стану первою!

 

 

СТАРЫЙ  ФОТОАЛЬБОМ

 

 

***

 

Растормошу  лентяйку-память,

открою старенький альбом.

Здесь не меняется с годами

малышка в платье голубом.

 

Здесь первоклассница с портфелем

опять, уже в который раз,

застыла возле школьной двери –

и всё никак не входит в класс.

 

Здесь я гожусь в сестрёнки маме.

Но если зеркало не врёт,

я старше становлюсь с годами,

а мамочка – наоборот.

 

Здесь фотоснимки бережливо

хранят улыбки прошлых лет

и жизнь мажорным объективом

снимает мой фотопортрет.

 

***

Что же с нами они творят,

фотографии «девять на семь»?

Это – мы с тобой: ты да я.

Мы – вдвоём. Навсегда. Насовсем.

 

Что же сделали мы не так?

Почему: ты – не с той? Я – не с тем?

Впрочем – это такой пустяк:

фотографии «девять на семь».

 

***

 

Дорога от калитки до крыльца.

Страна в шесть соток – царствие моё.

Родной земли пригоршня – полоса

прополочно-поливочных боёв.

 

В одном лице – царица и раба,

повелеваю, чтобы исполнять.

И коронует неба синева

слепящим солнцем вскопанную пядь.

 

Моя дорога к истинам простым,

тропа к истокам мудрости земной…

Всего шесть соток. Грядки и кусты.

…И жизни торжествующий покой.

 

***

 

Я – россиянка. Русская.

Из Брянска ли? Из Пскова я?

Как мамка – светло-русая,

как папка — чернобровая.

С цыганщинкою броскою,

с татарщинкой набеговой,

с хитринкой малоросскою:

каких кровей – неведомо.

Из трёх земель замешана,

с пяти морей просолена.

С чертовинкою бешеной,

со святостью намоленной.

Поди, узнай, какая я,

каким мне зваться именем?

Зовёт дорога дальняя

и манит море синее.

На юге ли, на севере –

куда ни глянь – всё родичи:

золовки, тётки, девери

и прочие, и прочие.

Я – вятская, я – курская,

из Тулы, из  Иванова.

Я – разная. Я – русская,

Россия, свет Ивановна.

 

 

  ***

 

А я обожаю цыганскую юбку!

Да чтобы по низу волан, как волна!

Да чтоб под гитару дразняще и жутко,

как пламя, металась по кругу она.

 

Люблю за весёлую праздничность ткани,

за складок бессчётных лукавый обман,

за то, что любого мужчину заманит,

за то, что украсит любой женский стан.

 

За то, что отец мой, смеясь кареглазо,

рассказывал часто (шутя иль всерьёз?),

о том, как невесту цыганочку Азу

отчаянный прадед однажды привёз.

 

 

  СТАРУХА

 

Упали звёзды, как булыжники,

в чернеющий провал бессонницы.

Луна и полночь – чернокнижники –

колдуют жёнам и любовницам.

А мне-то что – больной и старенькой?

Столетники на подоконнике.

Я ровно в девять лягу баиньки.

Какие глупости – любовники!

А детки пусть ночами бесятся,

от дури, что любовью кажется.

Для них часы длиннее месяцев,

и грех им слаще манной кашицы.

А мне-то что? Обрывки памяти –

клочки ненужной старой ветоши…

И вы такими ж, детки, станете,

того и этого отведавши.

От жизни мною всё получено,

совпали следствия с причинами.

И лишь одно ночами мучает:

Зачем такая старость длинная?

 

   ***

 

Ноябрьский день молочно мутен,

позёмкой северной прилизан.

Дорожки в ледяной простуде –

морозца детские капризы.

 

Гарцуют каблучки-подковки,

чеканят бутсы: «Левой! Левой!»,

и боты шаркают неловко

у самой стеночки несмело.

 

В сапожках фирменных, прикольных

походкой «от бедра», модельной,

день обхожу путём окольным.

Тем более что – понедельник.

 

Спешу в декабрь по гололёду

за Новым Годом, новым счастьем.

Красивая! В сапожках модных…

Ах, не упасть бы!

Не упасть бы.

 

 

 

    ВАСИЛЬКИ

 

Наливается колос ржаной,

тяжко клонится. Быть урожаю!

В поле ходит волна за волной.

Погляди: красота-то какая!

 

Там, где рожь – там всегда васильки

синеглазо в колосьях мелькают.

Ведь, по правде сказать – сорняки.

Сорняки!? Красота-то какая!

 

Хлеб России, кормилица-рожь!

Хлеба чёрного корка ржаная –

где ещё ты такую найдёшь?

Бог ты мой! Вкуснотища какая!

 

Не беда, если меж колосков –

васильки, как осколочки неба.

Рожь немыслима без васильков,

как Россия – без чёрного хлеба.

 

 

НАТАЛЬИНА  МЕЧТА

 

 

Была у Натальи мечта –

обычное, вроде бы, дело.

Мечтает и эта, и та,

а ей ишь чего захотелось!

Задумала в сельской глуши

взрастить на окошке мимозу.

Блажит баба! Точно: блажит.

Кругом – глянь! – тайга да морозы.

Сибирь. Тут багульник – весной,

в июне – пожар огоньковый.

На кой здесь мимоза? На кой?

Не нужно здесь чуда такого.

Но тётка Наталья – кремень.

Задумала – знать, так и будет.

Автобусом в город Тюмень,

и вот вам: смотрите-ка, люди!

Три веточки. В шали везла,

а то бы южанки замёрзли.

И что в них Наталья нашла!?

Цветочки – так, жёлтые слёзы,

примяты резные листки…

А чистой водицы напьются –

глядишь! – и дадут корешки,

а к лету – глядишь! – приживутся.

Да будет так!… Спит старый дом,

спят веточки в узком бокале…

А с неба в снега за селом

упала звезда. Для Натальи.

 

***

 

Прямоугольный глаз окна.

И, как  зрачок, посередине

в нём я – пленёна и больна

элементарнейшей ангиной.

 

Трёхсуточный домашний плен

со мной покорно делит кошка.

Для узников бетонных стен

отрада лишь одна – окошко.

 

-Смотри-ка, Муська, дождь пошёл.

А что, давай признаем честно:

ведь это даже хорошо,

что мы сегодня под арестом.

 

Но скучен кошке карантин.

И это мне понятно, ибо

есть в доме только аспирин.

И ни кусочка свежей рыбы.

 

 

 

  ГОРОДСКАЯ ОКРАИНА  

 

Не главной улицей с оркестром,

а по укромным закоулкам,

простуженным колючим ветром,

прокуренным, как старый урка,

по переулочным сплетеньям

притихших городских окраин

идёт-бредёт заезжий гений,

одет от Прадо и брутален.

Чуть-чуть помят, чуть-чуть похмелен,

какой-то даже не похожий,

шатается без всякой цели,

пугая воробьёв и кошек.

То чей-то пёс его облает

(так, для порядка, и не грубо),

то бабка оглядит, гадая:

-Знать, в гости топает.  К кому бы?

Но он не слышит и не видит,

пылит себе по середине.

Здесь всем плевать в каком ты виде,

здесь папараций нет в помине.

Похоже, мужика достали.

Всё ясно: плохо человеку.

.                   А он, как все, он не из стали.

Совсем, видать, с катушек съехал.

Дробильни городских проспектов

перетирают в пыль любого.

Святое место – частный сектор!

Пройдёшь пять улиц – и как новый.

…Когда перегорают нервы

в тисках столичного бедлама –

спасай окраина. Деревня!

Здесь русский дух. Россия-мама.

 

 

***

 

Давай из города сбежим

на земляничную поляну,

где ягод перезревших, пьяных

разлито сладкое вино.

 

Настроим лето на режим

любовно-пылкого романа.

Давай уйдём за грань экрана

в сюжет индийского кино.

 

Давай сотрём актёрский грим

уже привычного обмана.

Как странно, милый мой, как странно

горчит пожарищ наших дым!

 

Давай из города сбежим…

 

 

***

 

И врагов, и друзей обману,

стыд прикрою ложью убогой.

Всем скажу: «Он ушёл на войну.

Он уехал далёко-далёко».

 

А мне скажут: «Не ври! Не ври!

Эти сказки рассказывай детям.

Он же бросил тебя. Не реви!

Не одна ты такая на свете».

 

Ваша правда. Осталась одна.

Всё забыла. Не плачу. … И всё же!

Вот закончится скоро война,

и вернётся ко мне мой хороший.

 

***

 

Всё любовью поделено строго

в каждой жизни и в каждой судьбе:

если я хохочу слишком много,

значит, слёзы достались тебе.

 

Для любви ни дорог нет, ни брода:

всё сметёт, и даря, и губя.

Если я полюбила кого-то,

значит, я разлюбила тебя.

 

По законам ромашковым судит

суд любви – неподкупен и скор:

неизменное «любит-не любит».

Не обжаловать тот приговор.

 

 

***

 

Какая тишина! Лишь слышно

секунд мышиную возню.

Любое слово – третий лишний:

я тишиной тебя казню.

 

Какая тишина! Ни звука.

Здесь под запретом голос твой.

И я глуха на оба уха,

и ты – немой. Не мой! Не мой!

 

Какая тишина! Лишь сердце

пульсируя, сигналит SOS.

И гонит к горлу МегаГерцы.

И всё всерьёз.

 

 

***

 

Ухожу! Каприз? Пускай каприз.

Всё твоё останется с тобой:

в небе – солнце, в море – тёплый бриз.

Только без меня и не со мной.

 

Навсегда забудь и насовсем:

здесь давно такая не живёт,

и сверхважностью своих проблем

зачеркни меня, как эпизод.

 

Нет меня. И не было. Вот так!

Не знаком. Не видел. Не встречал.

…И исчезла в море вся вода.

…И погасло солнце, как свеча.

 

 

             ЖЕНСКОЕ ОДИНОЧЕСТВО

 

 

Как быть женскому одиночеству,

если все величают по отчеству,

а душа всё ещё невестится.

Младшей дочке годится в сверстницы.

Как же быть ей, закатной красавице,

если в сердце фокстроты маются?

…А ночами ей снится весеннее:

чьи-то плечи и рук сплетение,

чьи-то губы и чьё-то дыхание…

Это – сон. Это – бред. Это – тайное.

Роль из репертуара немодного.

Роль – обычная. Драма – народная.

 

 

МНОГО ЛИ НАДО?

(мужской монолог)

 

А много ль им надо? Прикинь-ка:

всего лишь – бокальчик «Рислинга»,

всего-то – погладить по спинке,

всего-то – назвать своей кисонькой.

 

Ты завтра не вспомнишь даже –

какая? Ни губ, ни  имени.

Хотя, впрочем… кажется – Даша.

Дурёха с глазами синими.

 

Обычное дело, дружище:

мы все зависаем в поиске.

Полжизни всё ищем и ищем

свои отраженья и оттиски.

 

А те, что приходят-уходят –

всё мимо да по касательной.

Лишь номер добавится       в «сотик».

Анжелы? Ксении? Катин ли?

 

А много ль нам надо, приятель?

Как всем: дом, жену-красавицу,

детишек, чтоб звали «батей»…

Всего-то…  Да не получается.

 

***

 

Прогрохотала электричка суматошно,

забрав тебя, умчалась в город.

Тебе так проще, дорогой. Тебе так можно.

А я? Что – я? Уйду не скоро.

Переболею, отреву и всё забуду.

Переживу и этот холод.

Я умирать, как в первый раз, уже не буду:

во благо даже горький опыт.

Не привыкать лечить душевную простуду,

не привыкать сердечко штопать.

…А знаешь, что твердит мне товарняк порожний,

бася гудком сквозь ночь и копоть?

-Из пункта А в пункт Б отходит поезд.

И всё возможно.

 

***

                             Вначале было Слово…

 

Какое было слово,

то, что Господь сказал?

То первое, с какого

начало всех начал?

 

Мудрец воскликнул: «Боже!

Я знаю твой секрет.

Ошибки быть не может:

то слово было СВЕТ!»

 

— «Да нет! Другое слово

Господь нам подарил,  –

изрёк провидец новый –

И это слово МИР!»

 

Поспорить я готова

о первородстве слов:

«Вначале было Слово…»

и слово то – ЛЮБОВЬ.

 

 

***                    Кларе

 

 

В неё влюблялись дети и таксисты,

лишь только сладким голосом сирены

она произносила пару слов.

Наверное, вот также ангел чистый

несёт благую весть во тьму Вселенной,

так мать баюкает свой дар бесценный,

так телефон клонирует любовь.

 

Когда она большим и мягким телом

наш тесный мир мгновенно заполняла –

там для других не оставалось мест.

Там лишь она больным и сирым пела

о том, что можно всё начать сначала,

что Карл не будет больше красть кораллы,

что Бог нас любит, и свинья не съест.

 

 

             ПОБЕДА!!!

 

 

Ты думала – всё обязательно

начнётся и кончится вёснами?

Победным салютом свадебным?

Колечком с алмазными звёздами?

Ты думала – (ты так думала!?),

что майский цвет в яблочко вызреет?

Что ты – очень, очень умная,

что сбудется то, что замыслила?

Ты всё построила правильно

по старым проверенным версиям

железно-бетонно-каменно,

моя белокурая бестия!

Такая неотразимая!

Захватчица! Что же ты делаешь?!

Ну, ДА! ДА! ДА! ДА, любимая!

И платье!… Конечно же – белое!

 

                     ***

 

 

…Как же я без тебя буду жить?

Да как все. Как одна из многих.

Оторву, как репей от души –

и счастливой тебе дороги.

 

Поделю этот мир пополам:

забирай пол-Земли и полнеба.

«Посошок» на дорожку подам –

и  прости-прощай! Как и не был.

 

Уходи! Навсегда. Насовсем.

Уходи, уходи скорее!

Как же я без тебя? Да как все.

Я – живучая. Я сумею.

 

***

 

А давно ль они играли

в «дочки-матери»?

Куклам бантики вплетали,

чтоб не плакали.

А недавно ли, давно ли  –

дело прошлое:

наши дочки Тани, Оли

стали взрослые.

Стали жёнами девчонки,

стали мамами,

стали соски и пелёнки

не забавами.

Платье белое со свадьбы

в шкаф заброшено.

— Глянь – морщинки! Вот напасть-то,

ах ты, Боже мой!

Как и мы, на те же грабли

натыкаются…

Ничего-то в царстве бабьем

не меняется.

 

      ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

 

 

Подростковый май. Половодье чувств.

Наважденье  пола.

Я любви хочу! Я любить хочу!

Ненавижу школу!

Мне – пятнадцать зим. Мне – пятнадцать лет.

Я – чека гранаты.

Я прорвусь сквозь все ваши «до» и «нет»

в город взрослых «надо».

Я играю в смерть. Пробую на вкус

страх, любовь и водку.

Боли – не боюсь! Бога – не боюсь!

Кайф  взатяг за «сотку».

Уходить – легко. Умирать – легко.

Мне – пятнадцать. Мало?!

Удержи! Услышь! Дотянись рукой!

Мама! Мама!

 

***

 

И хочется, и колется,

а мама, как стена.

Отплачется, отмолится

девчоночья вина.

 

-Что будет, то и сбудется.

Ах, мамочка, прости!

Пусти меня на улицу,

к любимому пусти!

 

Без совести, без памяти,

и кругом голова.

Напрасно, мама, тратишь ты

и слёзы, и слова.

 

Он – лучше всех! Он – лапочка!

Я без него умру.

Ну, отпусти же, мамочка!

Он ждёт там, на углу.

 

И хочется! И колется!

И не щадит молва.

…Пятнадцать дочке-школьнице.

А маме – тридцать два.

 

    ДЕТИ  МОИХ  ДЕТЕЙ

 

 

Они по крови – мои.

И даже похожи.

Сегодня им – начинать,

а мне – итожить.

И с каждым годом они сильней –

дети моих детей.

 

У них всё важное – в «контакте»

и в «мобиле».

Они молчат вдвоём.

Они – другие.

Им ночи интереснее дней,

детям моих детей.

 

Они всегда готовы

шагнуть с балкона,

Им всё запретное

давно знакомо.

Они  видели много смертей,

дети моих детей.

 

Они мне говорят –

но я не понимаю.

Они уже идут –

я вижу эту стаю.

Эти детёныши диких зверей –

дети моих детей?!

 

***

 

Не битые, не клятые,

судьбою не измятые,

дорогой не простужены,
войною не контужены.

Неповторимо юные.

Непобедимо умные.

Всё понявшие мальчики –

в подъездах и в подвальчиках.

Всё знающие девочки –

то дурочки, то стервочки.

Компьютерные воины.

Обкурены. Опоены.

Мы – мудрые, мы – взрослые,

вас мучаем вопросами.

Мы – трудимся, вы – праздные.

Вы – белые. Мы – красные.

Мы правим вас законами,

спецшколами, погонами,

моралью, психбольницами,

запретными границами.

И любим вас – нет моченьки! –

сыночки наши, доченьки.

 

      ВИРА-МАЙНА

 

 

Слава – одноразовый стаканчик

с самым сладким, самым пьяным пойлом.

Пей до дна. До дна! Смелее, мальчик.

Пей! Не каждому здесь подают такое.

Чувствуешь? Растёт  хмельная сила.

Упирается макушка в звёзды.

Эй вы, ангелы! Иль кто там – вира!

Ваше небо парню не по росту.

Одноразовый стаканчик славы

пьётся в два глотка. (Гурманы – в шоке).

А чего цедить по каплям малым,

если сам себе – счастливый джокер?!

Если время сбилось с расписанья,

путая кому и чем воздаться,

если завтра кто-то рявкнет: майна! –

и окажешься похмельным старцем?!

Если хрустнув разовой пластмассой,

случай-приз  сбежит к другим джек-потам…

Впрочем, знаешь, мальчик, не опасно

пить лишь газированную воду.

 

***          …Фотограф щёлкает – и птичка вылетает.

                                                                          Б. Окуджава

 

Недолёт… Перелёт… Недолёт.

Как снаряды, взрываются даты.

Умирают друзья. Чей черёд?

Не прощаясь, уходят ребята.

 

Одноклассники… Школа… Давно ль

выпускные вставали рассветы?

Фотографии старые… Боль…

Лёшка умер… И Танечки нету…

 

И вот этот ушёл. И вот тот.

А они улыбаются с фото…

Таня белое платьице шьёт,

Лёшка пишет шпаргалки к зачёту.

 

Все живые. У школьных дверей

снова память нас всех собирает.

Эй, фотограф, снимай же скорей!

Все смеются… И птичка взлетает.

 

 

           ОБЕРЕГ

 

 

И молитвой святой, и крестом

провожала сыночка мать.

Всё глаза утирала тайком,

всё хотела что-то сказать.

 

Напоследок присев у стола,

теребила в руках платок.

-Ну, прощай, мама. Мне пора.

-Подожди-ка ещё, сынок!

 

Вот возьми. Это – мой оберег.

Материнский заветный дар.

Чтоб не сглазил дурной человек,

чтобы дом свой не забывал.

 

Пару веточек с наших рябин,

тех, что – праздником! – за окном,

как учил  меня старец один,

я  сложила вместе крестом.

 

Крепко-накрепко алую нить.

затянула наискосок.

Этот крестик тебя, может быть,

от беды сбережёт, сынок.

 

Самодельный, рябиновый крест,

тот, что сын взял с собой в спецназ,

как ждала мать твоих чудес!…

Почему ты его не спас?

 

***

 

Начало октября. Ещё тепло.

Ещё не смыта листьев позолота.

Тот редкий миг, когда почти легко

смириться с неизбежностью ухода.

 

Прощание без слёз и без обид.

О, смерть! Я лишь такой тебя приемлю:

взлетев с рассвета в солнечный зенит –

под вечер золотом упасть на землю.

 

***

 

Вот и всё… Вот и всё… Вот и всё…

Отлетала, отпела подруга.

Золотою листвой занесёт

свежий холмик сентябрьская вьюга.

 

Вот и всё… Вот и всё… Пожалей,

что сгорела так рано, так быстро.

Будет в памяти праздной твоей

это имя звучать, словно выстрел.

 

Вот и всё… Только смерть неправа!

И врачи ошибаются, если

всё кружится, кружится листва,

под мотив недописанной песни.

 

 

***                         Я пьян ещё и потому,

                                                    Что нынче пятый день июля…

                                                               Борис  Капустин

                                                                 (  1948-1997г.г.)    

 

Какие суховеи дули

в то лето, в том лихом году?

«…Я пьян ещё и потому,

что нынче пятый день июля…»

 

Какая буря бушевала?

Какой был день? Четверг? Среда?

Что волновало вас тогда?

И что Поэта убивало?

 

О, лета праздничная цветь!

Беспечна и недальновидна.

Прости, июль! Поэту стыдно

вот так, без повода хмелеть.

 

Благословенную в веках

он пьёт забвенья злую влагу.

И рвётся  под пером бумага,

и день не кончится никак.

 

 

***

 

У кладбищенских ворот

каждый день и круглый год

лето красное цветёт.

Вот.

Неземная красота –

украшение креста.

(«Роза – тридцать, две – полста»).

М-да.

Нашу память здесь хранит

крест и дорогой гранит.

Ворон ходит между плит.

Гид.

У могилки посидим

(«Любим, помним и скорбим»).

Выпьем, просто помолчим.

С ним.

Вот и мы когда-нибудь…

Ну, ещё раз по чуть-чуть.

Что ж, пора. Не обессудь.

Будь.

 

 

         ЯНВАРЬ

 

Год зацепился за январь –

и длится-длится… длится-длится…

Листает зимние страницы

новорождённый календарь.

 

Зимы хронический недуг,

застывшей и обледенелой,

по белому написан белым

широкой кистью снежных вьюг.

 

Мороз, безветрие и гарь.

Дыханьем чадным трубы дышат.

А ртуть ползёт всё ниже, ниже…

Год  зацепился за январь.

 

***

 

А снег всё шёл… Да нет же! Нет!

С небес торжественно спускался

холодный, чистый белый свет.

Под «раз-два-три» кружился в вальсе.

 

Даря покой и тишину,

снег шёл весь день… второй… и третий…

В нём город медленно тонул,

теряя все свои приметы.

 

…И день четвёртый наступил.

Кругом лишь снег. Мир нов и чуден.

В новорождённый снежный мир

с лопатами входили люди.

 

***

 

Дуют шалые февральские ветра –

злые вихри близких перемен.

Безрассудной юности игла

гонит кайф весны в сплетенье вен.

 

Неприглядность линьки зимних кож

скоро смоет мартовский ручей.

Но пока – февраль, безродный бомж:

не зима и не весна – ничей.

 

Прорастанием в цветущий май

зелени восторженных надежд

ты оправдан, ветреный февраль,

и прощён за то, что так несвеж.

 

Эту неприкаянность ветров,

эту неизбежность февралей

надо пережить. В конце концов –

это только двадцать восемь дней.

 

 

ЗИМНЕЕ  ЧУДО

 

 

Когда устанешь от зимы, да так,

что вытащишь из шкафа целый ворох

цветастых, лёгких платьев (красота!),

как будто бы настал сезон оборок.

И всё-всё-всё примеришь не спеша,

(вот здесь – ушить, а это – в стирку срочно),

как будто на деревьях не куржак,

а белые весенние цветочки.

Когда всерьёз поверишь, что с утра

пригреет так, что крыши прослезятся,

что завершилась зимняя хандра

решительностью мартовских новаций –

тогда случится чудо из чудес

на самом деле, а не понарошку:

проснёшься утром, как обычно, в шесть,

а на окне – подснежники в лукошке!

 

МАЙСКИЕ МОТИВЫ

 

***

 

Опять земля линяет дружно,

апрелем слякотным недужна,

опять простудой слёзно-лужной

она должна переболеть.

 

С геройством стойким самурая,

апрельский грипп превозмогая,

поверь: мы добредём до мая

и упадём в хмельную цветь.

 

А там произойдёт такое!

Прольётся майскою грозою

любви раздолье луговое,

и счастья праздничная медь.

 

Но даже если счастье – мимо,

а календарь неумолимо

пророчит в расписанье зиму,

сегодня – май! Не смей реветь!

 

 

***

 

…А теперь всё пойдёт по-другому.

Я-то знаю, поверь мне, детка.

Так бывает, когда после комы,

жить начнёшь с нулевой отметки.

Это – перезагрузка такая,

(так понятней тебе наверно).

Мир вчерашнего смыт ручейками:

каждый миг, каждый день – как первый.

Иглы трав вышивают начало:

роспись листьев на ярко-синем,

солнце в тысячеваттном накале

и черёмухи белый иней.

Это время цветенья и страсти

пей живою водой из колодца.

Это всё называется счастьем.

Детка! Это весной зовётся.

 

 

СИРЕНЕВЫЙ  ГОРОД

 

Снова сумасшедшая  сирень
майским хмелем напоила город.

Загулял он, хоть уже немолод:

окна – настежь, крыши – набекрень.

 

Каждый двор – в сиреневом чаду,

каждый сквер – неистово-сиренев,

каждой даме – ветку на колени

элегантно бросил на ходу.

 

Загулял от счастья городок.

Столько сразу! Глянь: на каждой ветке

«счастьем» прячется в цветке заветном

этот пятый  чудо-лепесток.

 

***

 

День начинается с дождя,

день начинается с потопа.

Печальные, как Пенелопы,

деревья под дождём стоят.

 

День встал с утра не с той ноги,

в слезах и в мрачном настроенье,

с осенней, слякотной мигренью.

День начинается с тоски.

 

Не захлебнуться б в этом дне,

в дожде, в печали, в слёзной луже.

Смотри! Уже не видно суши

в моём зарёванном окне.

 

…А  утром – солнечное «СТОП»,

и наши детские «что дальше?»

мудрее станут и постарше,

ещё раз пережив потоп.

 

 

***

 

Осенних дней шуршание и россыпь,

поспешный бег с поляны лета,

и вздох печальный напоследок:

«Как хороши, как свежи были розы!»

 

Осенних дней простуды и неврозы,

прощений и прощаний раны.

сегодня – поздно, завтра – рано.

«Как хороши, как свежи были розы!»

 

Осенних дней затянутую прозу

допишет дождь. А в эпилоге –

всё те же мятлевские строки:

«Как хороши, как свежи были розы!»

 

        31 ДЕКАБРЯ  2011г.

 

Оборваны последние листки.

Рассыпалась шагрень календаря

на клочья дней, на месяцев куски,

став прошлым накануне января.

 

Привычно завершив круговорот,

добавит время снега на виски.

Две тысячи одиннадцатый год –

оборваны последние листки.

 

Став прошлым накануне января,

«одиннадцатый» празднует уход.

пометив память звоном хрусталя,

привычно завершив круговорот.

 

                  НОВОГОДНИЙ  ФЕЙЕРВЕРК

 

В центре многоэтажной чащи,

разорвав небеса на части,

оглушающий и слепящий,

разноцветный, как конфетти,

фейерверк – апогей феерий,

антураж новогодней ели,

детской роскошью бижутерий

ночь бессонную расцветил.

 

Рассыпался восторг на блёстки,

на спирали, круги, полоски,

бился в небо яростью хлёсткой,

миллионом огненных ос.

А когда отгремела радость,

то привычно ночь и усталость

погасили свет.  И осталась

только вечность холодных звёзд.

 

                       НА БЕРЕГАХ  ДАЛЁКИХ СТРАН…

(газелла)

 

На берегах далёких стран,

где южный ветер солнцем пьян,

где острые подножья скал

покорно лижет океан –

там старятся мои мечты.

Покинув город Зурбаган,

они ушли из детских снов.

На яркой зелени полян –

надежд засохшие цветы

и замыслов сухой бурьян.

А где-то в зарослях густых

под сетью спутанных лиан

лохмотья алых парусов –

любви истлевший талисман.

Всё, чем жила, всё, чем живу,

всё спрячет времени бархан

на берегах далёких стран,

где южный ветер солнцем пьян…

 

 

                            СОБАЧИЙ  РАЙ

 

 

И для собак есть рай. Но лишь для тех,

кто не кусался и не грыз хозяйский тапок,

кто не гонял ворон и мерзких кошек,

кто не…

Но рай собачий пуст. И Боженька без дела

сидит и дремлет возле врат на травке

с большой бараньей косточкой в руке.

А грустных ангелочков  птичья стая

ему рассказывает сказочку за сказкой

про маленькую белую собачку,

которая нашлась-таки однажды,

достойная собачьего Эдема!

О том, как весело она бежала

по узенькой дорожке к райским кущам,

как нюхала божественные розы,

чихая долго-долго с непривычки.

Ах, если бы не райская та птичка,

что с нижней ветки ярким опереньем

смутила эту глупую собачку!

Увы, и на достойных есть проруха!

А Жучка даже  после смерти – сука.

И невозможно устоять, поверьте,

когда хвостом комочек в перьях вертит

так близко от зубастой пасти!

Изгнали согрешившую с позором

из райской пасторали в пламень ада.

…И вновь в раю покой и тишина,

и благодать от пустоты дремотной,

и Боженька сидит у врат всё также

с бараньей косточкой в божественной руке.

 

..что-то  неладно  в  датском  королевстве…

                                                                           В. ШЕКСПИР «ГАМЛЕТ»

 

***

 

Если больно даже от взглядов,

а слова поострее лезвий,

значит, что-то опять не ладно

в нашем маленьком королевстве.

Значит, снова страдает Гамлет,

и Офелия смотрит в омут,

значит, снова алые капли

потекут по клинку стальному.

Эта осень такая злая!

В королевстве опять непогода.

Снова  кто-то яд подсыпает,

снова гибнет невинный кто-то.

Снова кто-то в небесные выси

убегает от лжи и бедствий…

Всем довольны лишь только крысы

в нашем маленьком королевстве.

 

 

***

 

Когда-нибудь, когда-нибудь

я встану и стряхну с коленей

пыль суеты и праздной лени,

всё – до последнего «чуть-чуть».

 

Прозрачная от пустоты,

как чистый лист – пока что тайна,

по лабиринтам подсознанья

я выберусь на край мечты.

 

И закружится голова

от этой невозможной дали,

где всё-всё-всё ещё вначале:

и чёрное крыло печали,

и мудрости полынь-трава.

 

И снова повторится путь:

от первобытности рожденья

к вершинам горним вдохновенья.

И до последнего мгновенья

я верю, что:  «Когда-нибудь …»

 

 

 

 

 

 

 


Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий